Jump to Navigation

Царство имитации - гибридные режимы

Автор: 
Екатерина Шульман, vedomosti.ru

Недавно новый венгерский премьер Виктор Орбан порадовал научный мир, заявив, что хорошо бы построить в Венгрии нелиберальную демократию на российский манер. А то либеральная модель как-то себя исчерпала. При этом он довольно проницательно заметил, что «самая популярная тема размышлений сейчас — как работают системы, которые не являются ни западными, ни либеральными, ни тем более либеральными демократиями».

Действительно, нет ничего актуальнее в современной политической науке, чем изучение гибридных режимов. Терминов для них имеется множество, что отражает неустоявшийся характер предмета исследования: нелиберальные демократии, имитационные демократии, электоральный авторитаризм, нетираническая автократия.

Что полезного может дать практике передовой край науки? Природу гибридных режимов важно понимать хотя бы во избежание навязчивых исторических аналогий и траты времени на ожидание, когда же за окном наступит фашизм или взойдет заря советской власти.

Исторический пессимизм всегда в моде. Считается, что главный урок XX в. в том, что в любой момент все может стать хуже, чем было, и никакая цивилизованность не предохраняет от внезапного приступа одичания. Но «хуже» и «лучше» — термины оценочные. А популярные рассуждения про «дно, в которое постучали» и прочие хроники грядущего апокалипсиса звучат убедительно, но рациональной основы под ними не больше, чем в обычае плевать через левое плечо и боязни сглаза. Принимать на такой основе решения не менее опрометчиво, чем руководствоваться оптимистическим «авось пронесет».

Гибридный режим — это авторитаризм на новом историческом этапе. Известно, в чем разница между авторитарным и тоталитарным режимами: первый поощряет в гражданах пассивность, а второй — мобилизацию. Тоталитарный режим требует участия: кто не марширует и не поет, тот нелоялен. Авторитарный режим, наоборот, убеждает подданных оставаться дома. Кто слишком бодро марширует и слишком громко поет, тот на подозрении, вне зависимости от идеологического содержания песен и направления маршей.

Гибридные режимы заводятся в основном в ресурсных странах, иногда называемых петрогосударствами (но их жизнеобеспечивающим ресурсом не обязательно является нефть). Это режимы, которым деньги достаются даром: не от труда народного, а от природного ресурса. Население гибридным режимам только мешает и создает дополнительные риски заветной мечте — несменяемости власти. В сердце таких режимов — мысль, которую в России почему-то приписывают Маргарет Тэтчер: хорошо бы иметь Х граждан для обслуживания трубы (скважины, шахты), а остальные бы куда-нибудь подевались. По этой причине режим опасается любой мобилизации: у него нет институтов, использующих гражданскую активность и участие.

Западные исследователи, назвавшие гибридный режим нелиберальной демократией или электоральным авторитаризмом, обращают внимание на одну его сторону — декоративность демократических институтов. В гибридных режимах проходят выборы, но власть не меняется. Есть несколько телеканалов, но все они говорят одно и то же. Существует оппозиция, но она никому не оппонирует. Значит, говорят западные политологи, это все декоративная мишура, под которой скрывается старый добрый авторитаризм.

На самом деле гибридный режим является имитационным в двух направлениях. Он не только симулирует демократию, которой нет, но и изображает диктатуру, которой в реальности не существует. Легко заметить, что демократический фасад сделан из папье-маше. Труднее понять, что сталинские усы тоже накладные. Это трудно еще и потому, что для современного человека «точечное насилие» и «низкий уровень репрессий» — морально сомнительные термины. Мы живем в гуманистическую эпоху, нас ужасают человеческие жертвы, по европейским понятиям ХХ в. ничтожные.

Гибридный режим старается решить свою основную задачу — обеспечение несменяемости власти — относительно низким уровнем насилия. Он не имеет в своем распоряжении ни морального капитала монархии, ни репрессивной машины тоталитаризма. Нельзя развернуть «маховик репрессий» без активного участия граждан. Но граждане гибридных режимов не хотят ни в чем участвовать. Характерно, что государственная пропаганда в гибридных режимах никого не мобилизует. Она объединяет граждан по принципу пассивности.

Посмотрите на российские 87%, которые одобряют всё, от военных вторжений до продуктовых санкций. На вопрос «одобряете ли?», они отвечают «да». Но при этом они ничего не делают. Они не записываются в добровольческие батальоны, не ходят на провоенные митинги. Они даже на выборы не особенно ходят, отчего гибридному режиму приходится бесконечно заботиться о ложной явке и фальсификации результатов. Из политически обусловленных активностей за этими людьми замечены лишь съем денег с банковских счетов, перевод их в доллары и закупка сливочного масла.

Пропаганда с головокружительной эффективностью формирует мнение именно тех людей, чье мнение не имеет значения. Не потому, что это якобы «второсортные люди», а потому, что их мнения не связаны с их действиями. Они могут обеспечить власти одобрение, но не поддержку, на них нельзя опереться.

Режим понимает своим рептильным мозгом (это не ругательство, а нейрофизиологический термин: самая древняя часть мозга отвечает за безопасность вида и управляет базовым поведением), что 87% одобряющих не являются субъектами политического процесса. Имеет значение только мнение активного меньшинства. Этим объясняется «парадокс законотворца»: зачем власть, располагающая, казалось бы, сплоченной всенародной поддержкой, никак ею не пользуется, а принимает все новые и новые законы репрессивно-оборонительного содержания?

Может быть, свежие законы имеют целью нащупать это активное меньшинство? У них есть второе гражданство, или они как-то связаны с общественными организациями... А может, это блогеры. Или те, кто ходит на митинги и любит курить в ресторанах? Как их нащупать, как придушить — не слишком, а слегка? А еще лучше убедить, что они ничтожные отщепенцы и что хорошо бы им уехать. Гибридный режим никогда своих граждан не удерживает — напротив, поощряет активное меньшинство к отъезду.

Гибридные режимы довольно устойчивы и живучи. Они пользуются преимуществами почти рыночной экономики и частично свободной общественной среды и потому не разваливаются за день, как классические диктатуры. Это надо знать и ожидающим ремейка развала СССР, и тем, кто ждет его внезапного возрождения. На 16-м году правления удариться об пол и обернуться бравым фашистом так же затруднительно, как убиться об стену и возродиться лучезарным либералом.

Из этого не следует, что гибридный режим стабилен. Он жаждет стабильности и ради нее готов на любые потрясения. Корень кажущегося противоречия лежит в механизме принятия решений — кощеевой игле гибридного режима.

Последовательно отрезая и забивая мусором все каналы обратной связи, режим вынужден действовать во многом на ощупь. Для связи с реальностью у него остается телевизор, разговаривающий сам с собой; элиты, подобранные по принципу некомпетентности; плюс внутреннее чувство вождя, чье сердце должно биться в унисон с народным, но за долгие годы пребывания в изоляции может перейти на свой ритм. Поэтому режиму приходится постоянно угадывать, будет ли его действие приемлемым для внешней и внутренней аудитории. Когда режим ошибается, у него нет никаких рычагов исправления ошибки. Гибридный режим заднего хода не имеет: он устойчивый, но не маневренный.

Появление имитационных демократий — не результат порчи демократий неимитационных. Это плод прогресса нравов, который уже не позволяет применять насилие так широко и беспечно, как это было принято еще 50 лет назад. Если «лицемерие — дань, которую порок платит добродетели», то имитация — это налог, который диктатура платит демократии.

Как принимаются решения в гибридных режимах

Все сложно в гибридном режиме, но сложнее всего — процесс принятия решений. Со стороны кажется, что чем меньше демократии, тем меньше ограничений и согласований, тем быстрей стальная стрела верховной воли долетает до сердца исполнителя. В реальности все обстоит с точностью до наоборот: чем ниже влияние легальных политических институтов, тем сложнее механизм разработки и принятия любых решений и тем ниже процент их выполняемости.
Есть классическое изображение политической системы по Дэвиду Истону (американский политический теоретик). Система представляет собой черный ящик, в который с одной стороны входят разнообразные векторы общественных запросов. Внутри происходит процесс принятия решений и наружу выходит уже один вектор — политическое решение, чаще всего в виде правового акта. В противоположном направлении — от решения к запросу — идет вектор обратной связи, которая, в свою очередь, образует новый запрос.
В гибридном режиме все хитрее. Никакого входа для общественных запросов в ящике не предусмотрено, но отдельные группы интересов пробрались внутрь и там закрылись. Представьте, что у вашего компьютера все USB-порты замазаны глиной, но при этом он принимает радиосигналы посредством накладного кокошника из фольги. Наружу из него выходит не один вектор, а несколько разнонаправленных «сигналов». Процесс претворения множества воль в единое решение, который должен происходить внутри системы, происходит чаще всего постфактум. Как у некоторых насекомых бывает внешнее пищеварение, так у гибридного режима имеется нечто вроде внешней корректировки принятых решений. Он нужен, поскольку никакого способа узнать заранее, чего именно хотят люди, как они отреагируют, каковы будут последствия принятого решения, выполнимо ли оно вообще, не существует.
Как это выглядит на практике? 6 августа выходит указ президента о применении отдельных специальных экономических мер в целях обеспечения безопасности РФ. Он носит самый общий характер: в нем не указываются ни санкционированные страны-производители, ни запрещенные продукты, ни строгость запрета («запретить или ограничить»). Указаны только срок (год), товарная группа (продовольствие) и объекты (страны, принявшие решение о введении санкций). Позже мы увидим, что одно из этих условий соблюдено не было. Все детали должно определить правительство в своем постановлении. Это первый этап процесса — «политическое решение», или, точнее, «политический сигнал». Далее его предстоит расшифровать на более низких ступенях властной пирамиды.
Для чего это делается? Как ни странно, для того, чтобы вывести первое лицо из-под ответственности. Тоталитарные режимы чаще всего бывают персонализированными — что называется, вождистского типа. Тот же фюрер-принцип по аналогии приписывают и авторитарным, и гибридным образованиям. Между тем это не совсем так. В гибридах происходит как делегирование ответственности наверх (что начальник скажет, то и будет), так и распыление ее вниз, на все более низкие уровни исполнительной власти (если что, мы ни при чем, действовали по инструкции). Вопреки распространенному мнению, российский политический режим гораздо менее персонализирован, чем, например, у нашей республики-сестры Венесуэлы. Почти полностью отсутствует то, что в начале 90-х называли «указным правом» — когда значительная часть правовых актов исходит от первого лица. У нас и указы рамочные, и законы во многом рамочные, а важней всего ведомственная инструкция.
7 августа выходит разъяснительное постановление правительства. В нем перечислены запрещенные продукты по таможенным кодам и страны, попавшие под запрет. Одна из них — Норвегия на тот момент никаких санкций против РФ не вводила, она присоединится к ним позже. Есть большой резон полагать, что Норвегию, крупнейшего поставщика свежей и мороженой рыбы в Россию, вписали ради интересов некоего российского рыбного холдинга с приближенными к центру принятия решений собственниками. Хотелось бы назвать это цивилизованным термином «лоббизм», но это не лоббизм, а пародия на него. И вот почему.
Когда решение принято и выходит на свет божий, запускается третья стадия процесса. Начинается общественная реакция — та, которая в здоровом механизме предшествует принятию решения и является его причиной: общество чего-то требует, власть что-то делает. У гибридов все наоборот: принимается некое решение, потом в срочном порядке подбирается ему пропагандистское обоснование. Понятно, что ни в концепцию свободной торговлю (флагманом которой выступает ВТО), ни в концепцию протекционизма (которым в той или иной степени занимаются многие государства, в том числе члены ВТО) рандомный запрет случайно выбранных продуктов на год не вписывается. И экономическая глобализация, и протекционизм — почтенные экономические теории и практики, в пользу и той и другой есть что сказать. Но принятая мера, как говорится, не об этом, поэтому были выдвинуты публичные аргументы, аннигилирующие друг друга: с одной стороны, заявлялось, что мера поддержит отечественного производителя, с другой — что запрещенные иностранные поставщики будут быстро заменены другими иностранными поставщиками.
Принятое решение выходит из черного ящика и соприкасается с реальностью — его надо как-то исполнять. Одновременно с белым шумом пропагандисткой машины начинает звучать и собственно общественная реакция: реакция потребителей, экспертов и заинтересованных групп. Понятно, что решение должно приниматься быстро и тайно, потому что любая открытость допустит к сакральному центру власти врагов и вредителей. Оборотная сторона этой быстроты и таинственности состоит в том, что нельзя узнать мнение ни экспертов, ни отраслевых специалистов. Выясняется, что под запрет попали, например, рыбные мальки, без которых тот отечественный производитель, который, казалось бы, пролоббировал запрет враждебной рыбы, сам не может жить и размножаться. Никто не подумал о том, что продукты без глютена и лактозы, необходимые для больных целиакией и аутизмом, а также спортивное питание и биодобавки теперь тоже запрещены. Представители пациентских и родительских групп, входящие, например, в общественный совет при Минздраве, поднимают шум. То же делает спортивное лобби.
Наступает четвертая стадия: эрозия только что принятого решения. По сути, это та работа, которая должна быть проведена до его принятия. 20 августа правительство принимает новое постановление, в котором исключает из списка запрещенных продуктов безлактозное молоко, витамины, БАДы, рыбные мальки и семенной материал. Одновременно председатель правительства выразил надежду, что продуктовые санкции «не продлятся долго», а еще через неделю вице-премьер Дворкович заявил, что они будут отменены по миновании «угрозы национальной безопасности».
Итак, при приятии решения не советовались, судя по всему, даже с экономическими министрами, но после его принятия прислушались даже к традиционно презираемому инструменту — петициям в интернете (обращение участников группы «Целиакия» на change.org об отмене запрета на безглютеновые и безлактозные продукты набрало почти 50 000 подписей за три недели). Прислушивается ли власть к экспертам и общественному мнению? Исправляет ли власть допущенные ошибки? Вроде бы да, но не полностью, не сразу, не вовремя и никогда до конца. В отсутствие работающих механизмов обратной связи выработка грамотных решений невозможна, но и изоляция принимающих решения от общества — неполная. На свой манер они пытаются уловить общественные настроения, исходя из часто искаженных, случайных, дурно понятых сигналов, попадающих внутрь черного ящика, обклеенного кривыми зеркалами.
Мы описали решение, общая цена которого относительно невелика: последствия «продуктовых санкций» сведутся к общему подорожанию еды, что повредит в первую очередь бедным, но не снизит их уровень потребления до критического. Но те же самые искаженные механизмы работают и при принятии решений о войне и безопасности. Постороннему наблюдателю кажется, что экономических министров не пускают к обсуждению экономических решений, потому что они подозрительные либералы, а с военными экспертами и начальниками все иначе. Увы, механизм принятия решений не может быть в одном месте сломан, а в другом внезапно эффективен: он един для всех, различается только цена решения. Система прочна ровно настолько, насколько прочно ее самое слабое звено. Цинк http://www.vedomosti.ru/opinion/news/32163091/carstvo-imitacii
продолжение http://www.vedomosti.ru/opinion/news/


Dr. Radut Consulting